Воспоминания Константина Коровина читаются не как мемуары в строгом смысле слова, а как живые зарисовки — быстрые, легкие, наполненные воздухом, солнечным светом и юношеским нетерпением. В его воспоминаниях об Останкино под Москвой мы видим не только пейзажи и студенческую жизнь, но и тихое зарождение мировоззрения, которое впоследствии определит целое поколение русских художников.
Исаак Левитан. Аллея. Останкино. 1880
Останкино, пишет Коровин, было местом «божественной красоты». Дубовый лес, луг, некогда принадлежавший Панину, небольшой деревянный домик со сдаваемой в аренду комнатой за три рубля в месяц — это скромное место стало лабораторией свободы. По утрам молодые художники писали с натуры. Весна распускалась: дубы только начинали распускать почки, светлые стволы были покрыты темным, бархатистым мхом, а небо было таким синим, что казалось, смеялось. Природа была не объектом анализа, а спутником.
Книги и конспекты лекций лежали на столе, словно тихая угроза. Академические обязанности — история, география, анатомия — внушали студентам ужас. Решение было простым и удивительно наивным: учиться по ночам и жить днем. Дневной свет принадлежал лесу, прогулкам, наблюдению за птицами и погоне за впечатлениями, которые никогда не найдешь в учебниках.
Игривое приглашение Коровина Левитану отправиться на охоту на вальдшнепа раскрывает нечто большее, чем просто студенческие шалости. Сцена на закате, с угасающим розовым свечением заката и внезапным взмахом крыльев, кажется почти кинематографичной. Коровин стреляет и промахивается; птица исчезает в темноте, хрипло крича. Момент проходит, оставляя после себя не трофей, а воспоминание — мимолетное, несовершенное, живое. Подобно самой живописи.
Вернувшись в свою комнату, под бумажным абажуром, Левитан читает вслух о географическом положении Египта. Коровин шутит, что вальдшнеп, должно быть, прилетел оттуда со своим длинным «египетским» носом. Разговор, как всегда, отходит от фактов и переходит к чувствам. Левитан борется с хронологией, с анатомией, с самой идеей, что искусство должно строиться на расчлененных знаниях. «Анатомии весны не существует», — восклицает он, и в этой фразе заключен тихий манифест пейзажиста.
В этих воспоминаниях прослеживается напряжение между академической системой и интуитивной природой художников. Преподаватели настаивают на датах, черепах и исторической точности. Студенты мечтают о стогах сена, летающих галках и мягком, неповторимом майском свете. Экзаменационные сцены почти театральны: профессор, который сам не может вспомнить дату, другой указывает карандашом на череп, а Левитан в ужасе отшатывается при прикосновении смерти. Ему нужны не кости, а жизнь.
Момент, когда профессор Петров отпускает «пейзажистов» и отправляет их на улицу, имеет глубокий символический смысл. На дворе май. Весна ждёт. Их настоящей академией является природа, а не классная комната.
Мемуары Коровина напоминают нам, что великое искусство часто рождается в сопротивлении — жестким системам, излишним объяснениям, идее о том, что все значимое можно измерить и назвать. Некоторые вещи, как весна, отказываются от анатомии. Их нужно прожить, наблюдать за ними и запечатлеть на холсте, прежде чем они исчезнут.
